Я, как герой фильма «Сталкер», герой, блестяще сыгранный Кайдановским, не предназначенный для семьи, детей, комфорта, всю жизнь стоящий на краю трансцендентного, всю жизнь пытающийся что-то доказать человечеству в лице Профессора и Писателя. Всю жизнь ползущий на животе в свою «Зону», под пулемётные очереди и вспышки ракетниц, озаряющих небо.
Жить со мною рядом тяжело и, наверное, невозможно. Меня практически нет здесь, но и там, в трансцендентном, меня тоже нет. И потому я нигде.
Вот Наташин Брат. Успешен, силён, красив. Он просто проходит в «Зону», минуя все ловушки и сюрпризы. Проходит потому, что просто не думает о них и даже не знает. Проходит сразу в комнату «желаний», берёт в руки этот «сияющий шар» и заказывает желание. И он получит действительно то, что хочет, ибо целен в своём желании, как и целен в своих намерениях. Зона не подставит ему «ножки», не завернёт в «мясорубку», Зоны для него вообще нет. Как нет и сансары. Они же одно целое, на самом деле, сансара эта с нирваной.
И Брат словно родился с этим знанием, родился с ним сразу.
Я помню, как мы ходили с Братом и одним замечательно-добрым и каким-то наивным и доверчивым человеком Сашей в зимний походик на Уреньгу.
Саша был некогда археологом, одним из открывателей и начинателей аркаимских раскопок, убеждённый сторонник Русского Ведизма, вегетарианец и вообще чистый и добрый человек. Мне плевать на его научные или, быть может, псевдонаучные убеждения. Я вижу чистоту и свет в этом человеке, и этого для меня вполне достаточно. Это глубже и выше любых самых правильных и умных слов.
На одном из обеденных привалов, когда мы сидели возле костра и Саша готовил свой неимоверно вкусный вегетарианский плов, случилось настоящее чудо.
День был пасмурным, весь воздух вокруг нас, все пространство было сковано какой-то серой беспросветной пеленой. Огонь нашего костра создавал уют, и мы говорили о чём-то чистом и возвышенном. В какое-то мгновение, когда наш разговор достиг фазы необыкновенного созвучия слов и сердец, одинокий солнечный луч, пробившийся сквозь неожиданный просвет в пелене тумана, ударил в самое сердце нашего костра, ярким заревом отразился на наших лицах, заполнил собою нашу поляну, остановил нас, мгновенно замолчавших и преображённых.
Это был миг подлинного чуда, чуда вне слов и размышлений. Волны тумана ползли по поляне, тучи набегали друг на друга, теснились в очереди, клубились и ворочались в пространстве, а луч продолжал светить. Светить вопреки всем законам физики и формальной логики, светить вопреки кажущейся очевидности.
Это был один из первых походов Брата. Затем были настоящие горные «тройки» и «четвёрки», до которых я так и не дорос. Были снега Тянь-Шаня и Памира. Были водные «пятерки» и «шестерки». И это было просто и естественно, как и всё в его жизни.
Брата – человека с простой Белой Душой, такой же, как Остров.
Это я иду по земле сложно, иду в поиске своего Белого Острова, иду как юродивый «сталкер», ползу на брюхе, кидаю гаечки, прислушиваюсь к пространству, везде и во всём сомневаюсь. А Брат... мне кажется он просто, легко и естественно найдёт этот пресловутый Остров, если захочет. Потом, когда купит «бентли», яхту, построит дом, посадит дерево, научит правильно жить своего сына и объедет весь мир. И у него получится, я уверен. Получится и то, и это.
А я так не могу. И потому у меня по сути ничего нет. Ни дома, ни Острова. И, наверное, так ничего и не получится. Мы скитаемся по чужим домам всю свою жизнь, ползём на брюхе под угрожающий гул трансформатора, ползём к своему Острову, к своему трансцендентному, ползём всей семьёй.
И я знаю, как тяжело со мной. Знаю, что чужой я здесь, в матрице социума, чужой и ненужный, как сталкер.
В сознании вспыхивает диалог Сталкера и его Жены из литературного сценария Стругацких к фильму Тарковского:
СТАЛКЕР (вздыхает). Если б вы только знали, как я устал! Одному Богу известно! И ещё называют себя интеллигентами. Эти писатели! Учёные!
ЖЕНА. Успокойся!
СТАЛКЕР. Они же не верят ни во что. У них же... орган этот, которым верят, атрофировался!
ЖЕНА. Успокойся!
СТАЛКЕР. За ненадобностью!..
ЖЕНА. Перестань, перестань. Пойдём. Ты ляг. Не надо... Ты ляг, ляг... Тебе здесь сыро... Тебе здесь нельзя...
СТАЛКЕР. Ум-м. (Кряхтит.)
ЖЕНА. Сними...
Сталкер тяжело дышит, вздыхает. Жена помогает ему встать, ведёт к постели. Помогает раздеться, укладывает в постель и садится рядом.
СТАЛКЕР. Боже мой, что за люди...
ЖЕНА. Успокойся... Успокойся... Они же не виноваты... Их пожалеть надо, а ты сердишься.
СТАЛКЕР. Ты же видела их, у них глаза пустые.
Жена даёт ему лекарство, гладит его, обтирает лицо платком. Он плачет, отворачивается.
СТАЛКЕР. Они ведь каждую минуту думают о том, чтобы не продешевить, чтобы продать себя подороже! Чтоб им всё оплатили, каждое душевное движение! Они знают, что «не зря родились»! Что они «призваны»! Они ведь живут «только раз»! Разве такие могут во что-нибудь верить?
ЖЕНА. Успокойся, не надо... Постарайся уснуть, а?.. Усни...
СТАЛКЕР. И никто не верит. Не только эти двое. Никто! Кого же мне водить туда? О, Господи... А самое страшное... что не нужно это никому. И никому не нужна эта Комната. И все мои усилия ни к чему!
ЖЕНА. Ну, зачем ты так. Не надо. (Обтирает ему лицо.)
СТАЛКЕР. Не пойду я туда больше ни с кем.
ЖЕНА (жалостливо). Ну... Ну хочешь, я пойду с тобой? Туда? Хочешь?
СТАЛКЕР. Куда?
ЖЕНА. Думаешь, мне не о чем будет попросить?
СТАЛКЕР. Нет... Это нельзя...
ЖЕНА. Почему?
СТАЛКЕР. Нет-нет... А вдруг у тебя тоже ничего... не выйдет.
Жена отходит от него, садится на стул, достаёт сигареты. Потом идёт к окну, присаживается на подоконник, закуривает и говорит, обращаясь к зрителю.
ЖЕНА. Вы знаете, мама была очень против. Вы ведь, наверное, уже поняли, он же блаженный. Над ним вся округа смеялась. А он растяпа был, жалкий такой... А мама говорила: он же сталкер, он же с-смертник, он же вечный арестант! И дети. Вспомни, какие дети бывают у сталкеров... А я... Я даже... Я даже и не спорила... Я и сама про всё это знала: и что смертник, и что вечный арестант, и про детей... А только что я могла сделать? Я уверена была, что с ним мне будет хорошо. Я знала, что и горя будет много, но только уж лучше горькое счастье, чем... серая унылая жизнь. (Всхлипывает, улыбается.) А может быть, я всё это потом придумала. А тогда он просто подошёл ко мне и сказал: «Пойдем со мной», и я пошла. И никогда потом не жалела. Никогда. И горя было много, и страшно было, и стыдно было. Но я никогда не жалела и никогда никому не завидовала. Просто такая судьба, такая жизнь, такие мы. А если б не было в нашей жизни горя, то лучше б не было, хуже было бы. Потому что тогда и... счастья бы тоже не было, и не было бы надежды. Вот.
Вот это самое «пойдём со мной», это именно так я и сказал тогда Наташе. И она пошла. Со мной.
Нет, не за счастьем. Какое со мной может быть счастье? Я горе притягиваю, как магнит.
А Наташа пошла. Молча и светло. Доверилась мне, как некогда маленький и осторожный ёжик доверился реке. И, наверное, не мне доверилась Наташа на самом-то деле, а именно реке.
Сжимаю кулаком металлический стержень «молниеотвода». Пальцы белеют.
Сознание наполняется каким-то неуловимым, но очень возвышенным чувством. Всё будет хорошо. Шепчу эти слова как мантрам, как заклинание. Все будет хорошо!
Гроза стихает. Косые, гонимые ветром потоки небесной реки пробрались под тент и холодными каплями стекают по металлической стойке и моим побелевшим рукам. Разжимаю пальцы. Отодвигаю спальник от быстро образующейся внутри палатки лужицы. Но гроза уже прошла. Дождик вздохнул последним шквалистым дуновением и стих. Душа погрузилась в сон. Я всё-таки остался жить.
Утром не слышал, как вставал отец. Не слышал ничего. Проснулся от тишины. Звенящей тишины. На какой-то миг показалось, что с отцом что-то случилось. Рывком поднялся и обнаружил, что отца в палатке нет, а сквозь синеющий тент просвечивает яркое утреннее солнце.
Вылез на этот свет. Небо в серой пелене. Байкал, свинцовый и мрачный, ворочается в своей котловине, как непостижимый уму «Солярис». Далеко на юге полоской светлого неба открывается Хухэ-Мунхэ-Тенгри.
Спустился к воде. Отец сидит на берегу одинокой фигурой. Я сел поодаль. Погрузился в одиночество. Холод одиночества пробрался под анорак, побежал мурашками по телу, зацепил сердце щемящей болью. Вспомнились чистые и пронзительные рассуждения о человеческой любви Евгения Богата, о той, «что движет солнце и светила».
«Когда Петрарка увидел Лауру в одной из авиньонских церквей, было ему двадцать три, ей двадцать. Она была уже женой. Он – молодым учёным и поэтом. B сорок вторую годовщину их первой встречи, через двадцать один год после кончины её, Петрарка, уже старик, перебирая архив, нашёл сонет, который раньше ему не нравился, и написал новые строки: “В год тысяча трехсот двадцать седьмой; в апреле, в первый час шестого дня, вошёл я в лабиринт, где нет исхода”. Через пять лет он умер, сидя за работой, с пером в руке. Незадолго до этого написал: “Уже ни о чём не помышляю я, кроме неё”. Он написал это, выдержав тяжёлую борьбу с собой. Чем старше он становился, тем явственней ему казалось: любовь к ней – вина перед Богом».
Вот эти строки «любовь к ней – вина перед Богом» и мне не дают покоя. Имел ли право юродивый Сталкер полюбить свою «Лауру»?
Петрарка любил на расстоянии, Лаура не принадлежала ему. Он любил не калеча, любил слегка прикасаясь. Выдержала бы такая любовь удара встречи? Короткое замыкание двух противоположных начал?
Ведь система, электрическая система, не рухнет только тогда, когда Начала соединены «сопротивлением», когда Начала разделены пространством.
Выдержала бы любовь Петрарки и Лауры испытание семьёй?
Богат тоже задаётся этим же вопросом:
«Любовь Петрарки к Лауре часто называют ‘‘идеальной’’; он, можно услышать, остановился на самой начальной стадии любви – на идеализации любимого человека. Он любил на расстоянии... Любил бы он её столь же возвышенно, если бы судьба соединила их жизни?! Любой ответ на этот вопрос относится, конечно, к области фантазии...»
И далее Богат исследует самую идеализацию в любви:
«‘‘В любви неизбежна идеализация’’. Это утверждение стало общим местом. Но в отличие от многих общих мест, которые существуют пассивно, вне нашего сознания, и не оказывают ни малейшего воздействия на нашу судьбу, на формирование нашего отношения к человеку и миру, убеждение, что ‘‘в любви неизбежна идеализация’’, именно идеализация, то есть, что любимый человек кажется нам телесно и духовно лучше, совершеннее, чем он есть на самом деле, это убеждение существует не вне нашего сознания и не пассивно. Хотим мы того или нет, оно в решающую минуту оказывает воздействие на нашу судьбу.
Да, любящий видит в любимом то, чего не видят окружающие их, «не ослеплённые любовью» люди. Они видят уголь, он – алмаз; они – «ничего особенного», он – чудо из чудес. Он не замечает иронических улыбок искушённых жизнью мудрецов, понимающих, чем закончится этот «эмоциональный шок» любви. Им-то, мудрецам, отлично известно, что рано или поздно чудо из чудес станет опять заурядным существом, и тот, кто сегодня растроганно ловит малейшее изменение в выражении её губ, тоже иронически улыбнётся – над собой. Искушённые жизнью мудрецы это уже испытали. И вот наступает день. Покров, сотканный из солнечных лучей, падает, чудо из чудес подёргивается серым пеплом обыденности, алмаз становится углём. Он или она тоже иронически улыбаются – поначалу действительно над собой, делаются искушёнными жизнью мудрецами и наблюдают потом сочувственно-насмешливо за очередным безумием. «В любви неизбежна идеализация» – это объясняет, успокаивает, это ослабляет боль утраты. Если идеализация, то, собственно, что же утрачено: мечта, мираж? Идеализация в любви – сон наяву. Стоит ли оплакивать сны?..»
Я всегда, всю жизнь борюсь за победу идеализации. Борюсь неумело и по-детски. Борюсь как «сталкер», ползя на животе под пулемётным дождем реальности. Матрица смотрит на меня сквозь перекрещенные паутинки прицела. Матрица смеётся мне в лицо чёрными зрачками своих нарезных стволов. Матрица дышит в затылок острыми иглами своих «электрических псов»...
«А может быть, то, что мы, нисколько уже не задумываясь, называем ‘‘идеализацией в любви’’, на самом деле не идеализация, а нечто иное, несравненно более содержательное и реальное? Может быть, любящий видит единственную, высшую истину о человеке? Это истина о самом ценном и самом лучшем, что в нём заключено. Но заключено как возможность. И тот, кто его полюбит, видит её явственно, выпукло, будто бы она уже и не возможность, а реальность.
В этом чудо любви. Уголь перестраивается в алмаз, но он и останется им надолго, навсегда, если его огранивать, а не пассивно им любоваться. Если за радостью узнавания последует радость труда.
Комментариев нет:
Отправить комментарий